Олег Хафизов перечитывал «Войну и мир» (16+) почти всю жизнь — с тех пор, как в десять лет впервые взял в руки томики, к которым большинство школьников боятся подступиться. Но именно сейчас, в 67 лет, он обнаружил в книге то, что раньше проходило мимо его внимания.
В беседе с tula.aif.ru писатель рассказал, как изменился его взгляд на классика, почему он пишет о «неудобных» исторических персонажах и чем ему близок американский отшельник Фолкнер.
Правда «житейской тягомотины»
«В детстве меня привлекали батальные сцены и героика 1812 года, но недавно, включив аудиоверсию романа, неожиданно для себя услышал нечто другое.
Я думал послушать отдельные фрагменты, но не успел глазом моргнуть, как проглотил всю книгу от корки до корки, — делится писатель. — Оказалось, что киноверсия Бондарчука, прочно засевшая в памяти каждого из нас, сильно упрощает Толстого. В фильме Пьер изгоняет Элен — и всё, на этом их отношения завершаются. У Толстого же герои возвращаются друг к другу, вязнут в „житейской тягомотине“.
Толстой очень правдиво изображает жизнь. В реальности редко бывает, чтобы человек раз — и обрубил отношения. Это та самая правда, которую я раньше не замечал. Особый интерес у меня вызвали страницы, посвящённые масонству.
В школе как обычно это проходят? Ну попробовал Пьер быть масоном, и ему не понравилось, потому что они какие-то там нехорошие. А Толстой детально описывает ритуалы ложи и увлечение Безухова масонством, погружая читателя в политические перипетии эпохи».
Трилогия о Толстом-Американце: литература как приключение
Анастасия Калинина, tula.aif.ru: В 2007 году вы издали роман о двоюродном дядьке Льва Толстого, картёжнике, авантюристе и повесе Фёдоре Толстом, которого современники называли Толстой-Американец. Почему в 2025 году вы расширили труд, превратив в трилогию?
Олег Хафизов: Началось всё почти случайно. Изначально искал идею для сценария и наткнулся на историческую фигуру, которая мгновенно зажгла воображение.
Я подумал — вот был бы классный фильм. Но мне объяснили, что это слишком затратно. А мне стало жалко, что такие истории пропадут, ведь у меня это кино уже крутилось в голове.
Изначально Фёдор Толстой не был близок мне по духу. Я не картёжник и не могу выкинуть негодяя с балкона или прострелить каблук женской туфельки, доказывая, что рука ещё тверда. Наверное, поэтому мне интересно, когда это делает кто-то другой. Однако к концу работы над романом этот авантюрист, проживший яркую и трагическую жизнь (в финале он потерял всех детей, кроме одной дочери), стал для меня почти родным.
Ажиотаж во благо?
— Вы дважды номинант премии «Ясная Поляна». Ажиотаж вокруг литературных наград — это благо?
— Литература, к сожалению, сегодня перестала быть в центре общественного внимания. А когда разгораются страсти вокруг премий, о писателях и их творениях вспоминают. Это необходимо и обществу, и писателям.
Я публичности избегаю. Сегодня мне ближе позиция Уильяма Фолкнера, которого перечитываю с огромным удовольствием. Какие-то прежние кумиры мне уже не так интересны. Но Фолкнер близок и симпатичен, и его книги, и его отношение к жизни. Он, как и я, жил в провинции и не особо рвался в культурные центры. Создавал «свою маленькую вселенную величиной с почтовую марку». Такое уединение и мне сейчас очень близко. Особенно импонирует история о том, как уже нобелевский лауреат Фолкнер отказался ехать в Белый дом на обед нобелевских лауреатов, заявив президенту: «Я слишком стар, чтобы ехать так далеко и обедать с незнакомыми людьми».
Это очень отзывается во мне. Центр Вселенной находишь там, где ты, и не бегаешь за ним куда-то.
— Лев Николаевич Толстой. Как бы вы определили место великого писателя в душе и духе сегодняшнего общества? Насколько он органичен сегодняшним поколениям? Или Толстой уже вошёл в генетический код нашей страны?
— Произведения Толстого давно стали мировым достоянием. Об этом говорит бесчисленное количество экранизаций и переизданий Толстого. Популярность его и в нашей стране не уменьшается. Это достояние России такое, как Чайковский, Пушкин. Как Гагарин, который вне времени находится. И ценности Толстого, как мне кажется, пока ничто не угрожает, даже цифровая революция.
Является ли он чем-то важным для юных людей? Мне трудно судить. Он и для наших ровесников был далеко не для всех важным.
Потому нынче в музейном деле, в том числе и в Ясной Поляне, всё больше прибегают к элементам шоу-бизнеса, и образ Толстого, как образ Джоконды Леонардо да Винчи используется на сумочках или футболках.
Но поскольку Толстой — мировое достояние, будущие поколения, как и нынешнее, будут обращаться к нему хотя бы потому, что его иностранцы уважают. Мы часто открываем Россию для себя через иностранцев.
— А что дают Толстовские фестивали в Ясной Поляне? И насколько фестивальный Толстой — это Толстой?
— Ну, людям нравится, что рядом с нашим городом происходит культурное событие мирового уровня. Фестивали собрали гениев разных народов. На них можно увидеть постановки по произведениям Джойса, Шекспира, Сервантеса...
Толстой Джойсу бы в лицо плюнул, наверно, настолько он чужд самому духу Толстого. Шекспира он тоже терпеть не мог.
Тем не менее интеллигентные люди любят посещать эти мероприятия, обсуждать их. Но что там от Толстого остаётся? Думаю, что ничего.
— Что, по-вашему, стоит сделать и стоит ли вообще, чтобы россияне не только в общих чертах знали литературу своей страны, великих писателей, но и глубоко откликались душой на их литературные произведения, на произведения нынешних интересных писателей, в том числе и на ваши?
— Нужно, чтобы литература вошла в моду. Не знаю, возможно ли это при цифровой культуре. Когда я выбрал путь писателя, это занятие было очень престижным. Даже много не зарабатывая, ты был в центре внимания.
— Какое оно, по-вашему, нынешнее поколение в целом?
— На вид вроде симпатичные, такие, розовые. Всё. Но когда начинают матом ругаться, им прямо хочется по морде дать. Потом вспоминаешь, что это чей-то ребёнок.
— Вы преподавали на кафедре журналистики. Сейчас не возникает желание заняться преподаванием?
— Нет. Мне кажется, такой профессии больше не существует. Те из моих учеников или студентов, кто добился чего-то в жизни, работают пресс-секретарями в правительстве региона или в других структурах. Они там хорошо зарабатывают, успешные. Я рад за них. Но ведь это не журналистика.
И как я буду заманивать юношей, девушек, детей на этот путь и говорить: «Да вот здорово быть журналистом, пишите так-то, так-то и так-то».
Как Гамельский крысолов с дудочкой, который увёл детей, и они исчезли. А ведь они не смогут писать, создавать ничего интересного, живого.
— Вы пишете очерки и научно-просветительские книги для музея «Куликово поле».
— Одна из них почти готова к печати, посвящена Мамаю, антигерою российской истории. Очень хотелось разобраться, кто он на самом деле.
— Разобрались?
— Это человек, которому ужасно не повезло. Он хотел, наверное, добра для своего государства, но попал под колёса истории, и сразу со всех сторон его объявили невероятным злодеем. Хотя он не больший злодей, чем любой из современных политиков. Во всяком случае, он не сделал ничего такого ужасного за что его стоило пугалом и демоном изображать. Был такой хан Джанибек. В русских летописях его называли добрый царь Чанибек. Так он гораздо больше совершал набегов на Русь, казнил русских князей. А Мамай, в общем-то, никого не казнил. Его походы на Русь были эпизодические и не такие катастрофические, как у других. Я не реабилитирую его, а пытаюсь показать с разных точек зрения.
А что касается художественной литературы, то дописываю продолжение романа «Государева стража» (18+) о людях, живших на границах российского государства. Жанр этой книги я определяю как «истерн», по аналогии с «вестерном». «Стража» посвящена эпохе Ивана Грозного. Продолжение рассказывает о событиях, случившихся сорок лет спустя. И посвящено Смутному времени, когда Марина Мнишек оказалась в Епифани.
А ещё я переслушиваю «Хаджи-Мурата», перечитываю Владимира Проппа. И нахожу в архетипических сюжетах из «Морфологии волшебной сказки» вдохновение для новых книг.
Подписывайтесь на АиФ в  MAX
|
