Книги Евгения Водолазкина — это порталы в иные измерения, где время теряет привычные границы и обретает новую мудрость. Писатель виртуозно балансирует между философской глубиной и увлекательным изложением, делая свои произведения одинаково интересными и для интеллектуалов, и для обычных читателей.
Лауреат литературной премии «Ясная Поляна» и автор многих популярных романов посмотрел в Тульском академическом театре драмы спектакль по своему роману, а tula.aif.ru удалось побеседовать с ним об его отношении к фильму «Авиатор» (12+), спектаклях по произведениям и работе с Кустурицей.
О бабочке и гусенице
Сергей Гусев, tula.aif.ru: Евгений Германович, только что вышла первая большая экранизация по вашему роману — фильм «Авиатор». Как вам то, что получилось?
Евгений Водолазкин: Фильм хороший, я не устаю это повторять, несмотря на ту шквальную критику, которой он подвергся. Только за то, что он якобы далеко отстоит от книги.
— Но ведь это так.
— Не может быть фильм таким, как книга. Собственно, если бы он был таким, то зачем тогда создавать фильм, если есть уже книга? Бабочка и гусеница — кажется, что они совершенно разные, противоположные по задачам и виду, но на самом деле это одно существо.
— Только тогда вопрос, где бабочка, а где гусеница?
— Ну, я готов принять на себя роль гусеницы. И если бы не было литературной основы, то этот фильм, мне кажется, прошёл бы гораздо лучше. Каждое произведение должно обладать какой-то степенью суверенитета. И вот то, что фильму «Авиатор» не дают право на суверенность, мне кажется, это неправильно. Там очень много находок. Фильм красиво снят, с прекрасной игрой актёров, с замечательным сценарием, в основе которого лежит сценарий великого Юрия Арабова. Это вообще совершенно драматическая страница. Арабов умирал и знал, что умирает. Первое, что он мне сказал, от него врачи уже отказались. Этот сценарий для него был его вызов смерти и нежелание смиряться с нею до последнего момента. Он не ныл, не говорил, как ему плохо. Хотя я представляю, как плохо ему было. Мы общались по «Зуму» — над его кроватью висела камера. Когда мы разговаривали, эта камера включалась, и он, превозмогая боль, говорил.
— Мне кажется, восприятие несколько выровняется, когда пройдёт первое желание критиков показать, что они видят определённые вещи, которые им кажутся изъянами. Бывает так, что пойдёт мода, один скажет, что это не так, и становится хорошим тоном это повторять. Потом проходит время, и многое меняется.
— Для фильма «Авиатор», вы, по вашим словам, помогали писать диалоги. Насколько вам, как автору, интересно обращаться к произведению, в котором вы вроде бы уже поставили точку.
— Я действительно прощаюсь с этими вещами. Это уже отболело и особенно не волнует. Всё, что хотел сказать на эту тему, я сказал. Меня радует, когда люди находят в этих текстах какие-то вещи, которых я, например, не видел. Или, допустим, на конференциях слушаю доклад, что автор хотел сказать этим текстом. С интересом узнаю, что же я хотел сказать, и иногда просто собой начинаю гордиться. Мне даже в голову не приходили те вещи, которые, оказывается, известны критикам, и те книги, на которые они ссылаются.
После каждого романа — пьеса
— В Туле вы посмотрели спектакль «Чагин» (16+) по вашему роману. Как вы его оцениваете?
— Не стесняюсь в этом признаться, что не очень понимаю, как можно сделать инсценировку «Чагина» или, допустим, «Лавра» (18+). Но это право драматурга и право режиссёра отбирать то, что кажется важным. В «Чагине», например, мне казалось забавным, когда Николай Иванович сошёл с ума и начал говорить вежливым языком. До этого он говорил в основном матерным, а тут начинает произносить «друзья мои», «отнюдь», ещё какие-то вещи. То, что Николай Иванович ругался матом, никого особенно не шокировало, а когда он перешёл на язык романов девятнадцатого века, это всем показалось каким-то страшным предзнаменованием.
— Можно сравнить тульскую инсценировку «Чагина» с постановкой, например, «Современника»? Не в плане лучше или хуже, а насколько это разное видение одного романа.
— Это два совершенно разных спектакля. Там всё иначе, иные фрагменты книги выбраны. Но многое совпадает.
— Вы, говорят, прослезились на спектакле.
— Да, это так. Особенно меня тронул Виктор Ананьин — человек, который знает, что играет.
— Вообще театральная судьба ваших произведений достаточно успешная. Как вы думаете, в чём секрет? Почему ваши книги так много сейчас ставят?
— Может потому, что внутренне я человек театральный и очень люблю театр. Начинал я, кстати, с того, что писал пьесы. Я изучал теорию драматургии, и потом понял, что мне как-то лучше и свободнее в прозе. Но, допустим, после каждого романа я в качестве такого переключения пишу одну или две пьесы. Это помогает тренировать другие группы мышц. В частности, хорошо ощутить диалог, сделать его компактным, выразительным. Вот для этого пьеса незаменима.
Беспамятство — худший из грехов
— Когда вы в прошлый раз были в Тульской области вместе с Эмиром Кустурицей, говорили о том, что планируете начать работу над фильмом по роману «Лавр». Уже знаете, как экранизировать эту книгу? Работа идёт?
— Работа идёт, вовсю готовимся. Но мы с Эмиром должны всё-таки решить, как это будет, в каком виде. Есть разные идеи, и надо прийти к какому-то определённому решению. На этапе обсуждения должно быть как можно больше мнений, но на этапе, когда решение принято, надо уже, чтобы все действовали как один.
— «Лавр» — роман с глубокими, древнерусскими корнями. Насколько, как думаете, будет легко работаться с таким материалом режиссёру пусть и со схожей, но всё-таки другой культурой?
— Я считаю это только достоинством, потому что люди другой, не нашей культуры, тоньше чувствуют какие-то вещи, которые мы уже не видим, они примелькались. А вот им кажется удивительным то, что нас давно не удивляет.
— Например?
— Ну вот когда мои агенты предложили для издания «Лавра», лондонских издателей особенно заинтересовала тема юродства. Для них это новое, непонятное отношение к миру, совершенно иррациональное. Когда человек теряет самое дорогое, что есть у него — личность, и говорит как бы «Вот я, Господи, прах и пепел, меня и нет на свете». Он не перед людьми теряет личность, а перед Богом, то есть он становится частью Бога, божественной энергии. Там, на Западе, где персональное начало, это удивительно.
— Ну, во-первых, у меня был хороший учитель — это Дмитрий Сергеевич Лихачёв. Лучше я представить не могу себе учителя. Одна корреспондентка сказала мне, что учиться у Лихачёва древнерусской литературе — это всё равно, что учиться физике у Эйнштейна. Думаю, что это справедливая параллель. Но на самом деле Дмитрий Сергеевич просто укрепил меня на этом пути, но ещё до этого моим проводником был Лесков. У меня даже дипломная работа была — древнерусская традиция в творчестве Лескова. Он до того смачно открывал Древнюю Русь и цитировал древнерусские тексты, что устоять невозможно.
— Над чем сейчас работаете?
— Только что закончил, буквально три дня назад, роман, который, видимо, назову «Последнее дело майора Чистого». Очень, конечно, советское название. Формально это детектив, но такой, своеобразный.
— Что вас вдохновляет сейчас?
— Скоротечность жизни. Это такой вдохновляющий фактор, когда ты понимаешь, что всё конечно. Абстрактно ты это знаешь всегда, но, когда уже видишь какие-то другие берега, это позволяет с удвоенной силой браться за работу.
— А как создаются ваши тексты? Сколько времени тратите на книгу? Может, есть какой-то распорядок дня?
— Распорядок дня у меня простой. Всё время, что я не сплю, не ем, а сплю я мало и ем не так много, я работаю, потому что иное времяпрепровождение мне скучно. Осталось очень немного вещей, которые мне по-настоящему интересны.
— Назовите, пожалуйста, одну вещь, которую нам всем не стоит забывать.
— Это личная история. Потому что, если человек не помнит личной истории, он как личность исчезает. Есть два измерения — личное и общественное. Забвение своей истории и истории своего, допустим, народа и своей страны пагубно. Потому что каждая история ценна не столько достижениями, сколько памятью о грехах и проступках. Достижения достигли и слава Богу, надо Бога поблагодарить. Но когда человек не помнит о тех грехах, которые совершил, значит он их совершит опять. И вот такое странное движение по кругу, мне кажется, самое ужасное, что может быть.